Давид (2025)

Голиаф появляется внезапно — слишком огромный, чтобы его можно было игнорировать. В шуме лагеря кто-то смеётся, кто-то дрожит, лица у всех одинаково выцветшие. Давид выходит вперёд, ещё мальчишка, с руками, пахнущими овечьей шерстью, и пращой, которую он держит, будто не может поверить, что она вообще пригодится. Взгляд у него, как у того, кто уже слышал слишком много историй о богах и царях, чтобы думать, что всё решит сила. Кто-то говорит, что отвага — не про Давида, он просто не умеет ждать, когда всё рушится. Он идёт, за спиной пустота — ни армии, ни обещаний. В этот момент не видно ни короны, ни трона, только пыль, камни и страх, который прилипает к горлу. В глазах у Голиафа скука, у Давида — что-то вроде злости на несправедливость, которую взрослые обычно называют верой. Всё заканчивается быстро, но между ударами сердца успевает пройти целая жизнь, где любовь к отцу переплетается с ненавистью к войне, а желание быть услышанным оказывается сильнее страха.