Эти разные, разные, разные лица (1971)

Ильинский выходит на сцену один, но в кадре не задерживается никто кроме него самого — он то хмурится, то улыбается, выдает дрожащий голос, а следом поджимает губы и словно бы теряет себя в чужих историях. Иногда кажется, что он сам не ожидает, кто появится после короткой паузы: чиновник, которому нечего сказать, или резкий сапожник, или вдруг женщина с недоверием во взгляде. Чеховские рассказы не столько рассказаны, сколько проиграны, выстраданы и разложены на интонации, жесты, короткие смешки. Сцены сменяют друг друга, и каждый раз в воздухе остаётся чуть больше, чем просто текст — то неловкая пауза после оплошности, то смешок, который тут же сходит на нет. Фразы Чехова будто бы обрастают телом, становятся чуть более суетливыми, чуть более абсурдными, чем на бумаге. Ильинский не боится быть смешным или нелепым, он будто ловит на лету каждую эмоцию, пока еще не ясно, к кому она принадлежит.