Цвет граната (1968)

В детстве я слышал имя Саят-Нова на семейных праздниках — его песни всплывали в разговорах старших, будто это не стихи, а какие-то зашифрованные заклинания. Говорили, что он слагал их на четырех языках, и будто бы в каждом его слове что-то пряталось, недосказанное даже тем, кто знал эти языки наизусть. В старых альбомах у бабушки я видел выцветшие открытки с его портретом: взгляд у него был прямой, почти вызывающий, но вокруг глаз — усталость, как будто он заранее знал все, что случится с его песнями и с ним самим. Мне запомнились рассказы о нем как о человеке, который не мог выбрать, чему принадлежать: музыке, женщине или своей стране. В Ереване где-то еще звучит его каманча, хотя давно никто не знает, где ее хранят. Говорят, он погиб за свои стихи, но, может быть, просто не выдержал своего времени. Саят-Нова остался для меня не героем, а чьим-то знакомым, о котором вспоминают редко, но всегда с легкой ностальгией — словно о доме, в который давно не возвращались.