Мандинго (1975)

На ферме в окрестностях Нового Орлеана сахарный тростник ломают чужие руки, а на веранде лениво покачиваются белые платья. Жара такая, что даже мысли становятся липкими, как патока. В доме хозяйка не терпит ни пыли, ни испорченных взглядов, но однажды в полдень кто-то слишком долго задерживается у колодца. Бледная рука скользит по ладони, на которой шрамы от острого железа, и вдруг кажется, что на свете нет ни табу, ни страха, только трепет. Вечерами на чердаке пахнет горьким потом, и за стенами кухня полна слухов. Когда живот её округляется, никто не спешит верить глазам — слишком привычно винить слуг в поломанных часах, но не в поломанных судьбах. Молчат, будто ничего не происходит: хозяйка пьёт лимонад, а он расчесывает спину в темноте, думая, как теперь дышать, когда всё перепуталось и даже собственное имя стало опасным.